Лицемерие — это не просто ошибка поведения, это духовная катастрофа, которая делает веру бесплодной. Апостол Павел называл это «закваской», малой толикой, способной переквасить все тесто. И как точно было замечено, это одна из ветвей глупости. Почему глупости? Потому что лицемер пытается обмануть Того, Кто видит не внешность, а сердце. Мы надеваем маски благочестия перед людьми, забывая, что стоим нагими и открытыми перед очами Бога. Эта глупость рождается от забвения Божьего всеведения. Глупец сказал в сердце своем: «нет Бога», но еще больший глупец говорит в сердце: «Бог не видит меня под этой личиной». Это развращает общину изнутри, превращая храм из места встречи с Живым Богом в театр одного актера.
Священное Писание не оставляет нам лазеек. В Евангелии от Матфея Господь Иисус Христос обрушивает Свой самый суровый гнев именно на лицемеров, а не на блудниц и мытарей. Мы помним Его огненные слова: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты» (Мф. 23:27). Это диагноз, поставленный две тысячи лет назад, но до сих пор не потерявший актуальности. Мы чистим внешность, полируем репутацию, следим за правильностью лексикона в церковной ограде, но внутри, словно в том склепе, тлеет равнодушие. Мы выбелили фасад своей души, чтобы походить на святых, но запах тления все равно прорывается наружу в наших поступках за порогом храма.
Когда мы читаем о любви, которая долготерпит и милосердствует, мы согласно киваем головами. Но когда эта любовь требует от нас поступка, остановки, времени или денег — мы тут же находим себе оправдание. Человек приходит в собрание и слушает проповедь о милосердии. Его ум наполняется информацией, но сердце молчит. Почему? Потому что сердце, по слову пророка, ожесточилось. Пророк Иезекииль передавал обещание Господне: «И дам вам сердце новое, и дух новый дам вам; и возьму из плоти вашей сердце каменное, и дам вам сердце плотяное» (Иез. 36:26). Беда в том, что многие и не просят этого нового сердца. Им удобно со старым, каменным, обтянутым тканью набожности. Оно не болит при виде чужой беды, оно не вздрагивает от уличной грязи.
Это сердце, одетое в бронежилет равнодушия, включает режим защиты не от греха, а от ближнего. Мы видим нищего, но не просто проходим мимо — мы убегаем. Бежим, как черт от ладана, по меткому народному выражению. В этом есть страшная ирония: бесовская сила трепещет и бежит святыни, а мы, призванные быть солью земли и светом миру, бежим от того, что свято — от страдающего образа Божия. Пьяный в луже собственной блевотины вызывает в нас не сострадание, а брезгливость. Мы обходим его, словно он заражен проказой, забывая, что Христос касался прокаженных. Мы ищем чистоты, но не той, которая омывает грехи мира, а той, которая ограждает нас от неприятных запахов и неудобных просьб. Это и есть та самая ветвь глупости.
Апостол Иаков с присущей ему пастырской прямотой разрубает этот узел противоречия. Его послание — это молот, разбивающий скалу лицемерия. Он задает вопрос, от которого становится не по себе всякому, кто любит богословствовать о возвышенной любви, не сходя с дивана церковного комфорта. «Что пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его?» (Иак. 2:14). Ответ очевиден, но мы упорно продолжаем считать, что к нам это не относится. Мы говорим: «Идите с миром, грейтесь и питайтесь», но не даем потребного для тела. Это мертвая вера. Это труп веры, наряженный в воскресный костюм.
Такая вера не спасает, она лишь усугубляет осуждение. В кругу общины мы легко цитируем гимны о братской любви. Мы поем о том, как сладко быть вместе. Мы говорим о любви друг ко другу, как об отличительном признаке учеников Христовых. Но в этом есть великая опасность самообмана. Любовь в церкви становится клубной картой «свой-чужой». Мы любим тех, кто любит нас. Мы милосердны к тем, кто принадлежит нашему кругу, кто разделяет наши взгляды, кто выглядит опрятно и пахнет одеколоном, а не перегаром и сточной канавой. Но разве в этом доблесть? Разве не то же самое делают и язычники? Истинная праведность проверяется не на своих, а на чужих, на тех, кто вызывает у нашей плоти отторжение.
Господь в Нагорной проповеди устанавливает планку, до которой наша «любовь» зачастую не допрыгивает даже в мыслях. Он говорит: «Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?» (Мф. 5:46-47). А мы делаем еще хуже. Мытари не претендовали на святость, а мы претендуем. Мы носим крест на груди, но не в сердце. Мы провозглашаем Евангелие языком, но на улице творим прямо противоположное тому, чему учит Евангелие. Мы проповедуем прощение, но сами держим камень за пазухой. Мы говорим о помощи, но закрываем руку от нищего. Это самая страшная форма богохульства, ибо из-за нас имя Божие хулится у язычников.
Притча о милосердном самарянине — это зеркало, в которое наша община не хочет смотреться, потому что мы привыкли отождествлять себя с самарянином, но на деле являемся священником и левитом. Священник и левит шли в Иерусалим. Возможно, они спешили на богослужение, в храм. У них были веские причины не останавливаться: ритуальная чистота, расписание служб, важность порученного дела. Они боялись испачкаться о чужую кровь, боялись потерять время, боялись дискомфорта. А самарянин, презренный еретик в глазах иудеев, сделал то, чего требовала любовь Божья. Когда мы видим пьяного на улице, мы думаем: «Сам виноват, зачем я буду возиться, у меня собрание через полчаса». Мы отводим глаза и ускоряем шаг, совершая тот же грех левита, только под аккомпанемент современных благочестивых отговорок.
Равнодушие, выраженное в этом бегстве от пьяного или бомжа, имеет глубокие духовные корни. Это не просто брезгливость плоти. Это гордость духа. Это молитва фарисея, которая звучит в нашем подсознании: «Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот пьяница» (Лк. 18:11). Мы благодарим Бога за то, что мы не «там», не в луже, не в грязи. Но апостол Павел напоминает нам: «Посему, кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть» (1 Кор. 10:12). Мы стоим не своей силой, а благодатью. И если благодать, коснувшись нас, не сделала нас милосердными к падшим, значит, мы либо не приняли ее правильно, либо закопали ее в землю собственного эгоизма. Пьяный, лежащий в своей блевотине, — это грозное пророчество о том, кем мог бы стать, и я сам, если бы Господь отнял Свою десницу.
Беда церковной общины сегодня в том, что мы создали искусственную среду обитания, стерильную экосистему, куда не проникает уличная грязь. Мы окружили себя единомышленниками и назвали это «общиной», хотя правильнее назвать это «клубом по интересам». Настоящая община Тела Христова — это место, куда стекаются увечные, хромые и слепые с большой дороги жизни, как на тот пир из Евангелия. А мы, услышав стук в дверь от человека с запахом перегара и немытого тела, скорее вызовем охрану, чем омоем его раны. Мы забыли, что Христос пришел не к праведникам, но к грешникам. И если в нашей общине нет места для тех, кто пахнет улицей, — значит, в ней нет места и для Христа. Он стоит снаружи, с теми самыми отверженными, и стучится в двери нашего сердца.
Такое поведение на улице, прямо противоположное проповедям в храме, полностью обесценивает наше свидетельство миру. Неверующие люди очень тонко чувствуют фальшь. Они могут не знать Символ Веры, но они безошибочно считывают лицемерие. Когда мы красиво говорим о любви на сцене, а через пять минут грубо расталкиваем толпу локтями у выхода из храма, не пропуская старушку, или когда мы брезгливо поджимаем губы при виде попрошайки, — мир делает вывод не о нас, а о Боге, Которому мы якобы служим. В книге Левит сказано: «Не злословь глухого и пред слепым не клади ничего, чтобы преткнуться ему; бойся Бога твоего» (Лев. 19:14). Наше лицемерие — это и есть тот камень преткновения, о который разбивается вера ищущих душ. Мы становимся проводниками соблазна, и горе нам за это.
Лицемерие развращает общину изнутри еще и потому, что оно убивает молитву. Невозможно молиться с чистым сердцем, когда твои руки еще час назад вытирались платком, испачканным не грязью нищего, а собственным презрением к этому нищему. Псалмопевец Давид восклицает: «Если бы я видел беззаконие в сердце моем, то не услышал бы меня Господь» (Пс. 65:18). Мы удивляемся, почему наши молитвы не имеют силы, почему небеса молчат, почему церковь слаба и не влияет на общество. Ответ прост: мы приносим Богу красивые слова, но Он смотрит на поступки. Каин тоже принес дар, но сердце его было злобно на брата, и жертва не была принята. Наши гимны и десятины — это дым кадильный, но запах тления от лицемерия перебивает всякое благоухание святыни. Пока мы не перестанем бежать от пьяного как черт от ладана, наше богослужение — пустой звук.
Как же вырвать эту ветвь глупости из сердца общины? Первый шаг — это честное признание своей болезни. Покаяние (метанойя) означает перемену ума. Нам нужно перестать оправдывать свою брезгливость «мудрыми» рассуждениями о социальной политике государства или о том, что «алкоголикам давать деньги вредно». Да, деньги давать не всегда полезно, но любовь давать нужно всегда. Любовь может быть выражена в купленном хлебе, в поданном стакане воды, в вызове скорой, в добром слове. Преподобный Исаак Сирин говорил: «Лучше быть гонимым за правду, чем почитаемым за лицемерие». Давайте перестанем бояться запачкаться. Вспомним Мать Терезу, которая подбирала умирающих на улицах Калькутты, покрытых струпьями и червями. Она не бежала от них, потому что видела в них Христа. И мы призваны увидеть Христа в пьяном, в грязном, в неприятно пахнущем человеке. Иначе мы так и не встретим Его по-настоящему.
Второй шаг — это изменение вектора взгляда. Лицемер всегда смотрит на себя: как он выглядит, что о нем подумают, не нарушит ли он свою «святость». Любящий смотрит на другого. Апостол Павел призывает: «Не о себе только каждый заботься, но каждый и о других» (Флп. 2:4). Когда мы видим человека в беде, наша первая мысль должна быть не «фу, какой ужас», а «чем я могу помочь прямо сейчас?». Это требует огромного внутреннего усилия, это распятие своей плоти с ее эстетическими пристрастиями и брезгливостью. Это практическое исполнение заповеди о несении креста. Ведь нести крест — это больно, неудобно и стыдно перед миром. Помощь опустившемуся человеку, лежащему в луже, может выглядеть нелепо и глупо в глазах прохожих. Но именно в этой нелепости и скрывается сила Божия и истинная мудрость, а не глупость лицемерия.
Мы должны вернуться к истокам, к тому, что делала ранняя Церковь. Они не просто слушали апостолов, они жили жизнью Христа. В Деяниях святых апостолов мы видим общину, где не было нужды, потому что все делились. Но делились они не только друг с другом. Они выходили за ворота города, в те самые клоаки языческого мира, и несли туда свет. Диакон Лаврентий, когда римский префект потребовал показать сокровища церкви, вывел к нему толпу нищих, хромых и слепых и сказал: «Вот сокровище Церкви». Мы же сегодня прячем свои сокровища подальше от глаз, стыдимся их запаха и лохмотьев. Мы выстроили стены не только из камня, но и из равнодушия. Пора разрушать эти стены. Пора признать, что наш бронежилет равнодушия защищает не веру, а наш комфорт и лень. И этот бронежилет не выдержит огня испытаний в день Суда.
Великий пост, который мы периодически проживаем, дан нам не для диетического питания, а для снятия этого самого бронежилета. Пророк Исаия в посту, угодном Богу, на первое место ставит именно дела милосердия, а не воздержание от скоромного. «Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся» (Ис. 58:6-7). Видите? «Не укрывайся». Не прячь глаза. Не переходи на другую сторону улицы. Не делай вид, что занят важным церковным поручением. Остановись. Наклонись к тому, кто упал. Протяни руку, даже если она испачкается. Это и есть истинное богослужение.
В заключение хочется спросить каждого из нас, членов Тела Христова: о какой любви мы говорим в кругу своей общины, если на улице мы, не задумываясь, творим противоположное? Не обманываем ли мы сами себя? В Первом послании Иоанна Богослова есть грозное предупреждение: «Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» (1 Ин. 4:20). Пьяный в луже, вонючий бомж у метро, назойливая старуха с протянутой рукой — это и есть тот самый видимый брат. Если мы не можем проявить любовь к нему в малом, в конкретном поступке милосердия здесь и сейчас, то все наши возвышенные разговоры о любви к невидимому Богу — это ложь, прикрытая благочестивой лексикой и цитатами из Священного Писания. Это лицемерие — ветвь глупости, которую пора отрубить и бросить в огонь покаяния.
Пусть Господь дарует нам мужество признать свое лицемерие, снять бронежилет равнодушия и облечься в рубище милосердия. Не в то милосердие, которое красуется на плакатах и открытках, а в то, которое пахнет не духами, а уличной грязью, потому что именно в эту грязь спустился Христос, чтобы поднять нас.
Аминь!
